Иррациональная гносеология или к поискам Истины «с большой буквы»

Подробности

Категория: Православная вера

Опубликовано 05.05.2019 18:40

Понятие «иррациональная гносеология» является слишком общим. При детальном рассмотрении иррациональная гносеология представляет собой междисциплинарную дисциплину, предметом которой является изучение всего иррационального, тем или иным образом касающегося процесса познания. Не трудно заметить, что при достаточной степени обобщения любая часть познавательного процесса имеет в себе иррациональную компоненту, ибо познавательная деятельность представляет из себя акт творения из ничего некоторых объектов – интеллектуальных конструкций, теорий и парадигм, которые, если воспользоваться попперовской идеей «третьего мира»[1] - мира знаний, и населяют этот мир. Эти идеи, более или менее выстраиваются в рациональные цепи, т.е. рациональность мира в этом смысле есть процесс вторичный, по отношению к человеческому разуму. Но сам процесс творчества, без всякого сомнения, иррационален, а потому сама психология творчества может быть смело записана в арсенал иррациональной гносеологии.

Смело можно отметить, что с иррациональной гносеологией можно было бы ассоциировать и те вопросы, которые связаны с трудно описываемыми рациональными методами проявления мистики в познавательном процессе. Это ряд широких вопросов от техники мозгового штурма, эмпирических наблюдений различных явлений озарения в науке – я имею в виду оказии, типа, ньютоновского яблока, Периодической таблицы элементов Менделеева, или формулы бензола, явившихся их создателям во сне и вплоть до экспериментов по гипнопедии, т.е. обучению во сне – темой некогда модной, но и ныне, в рамках исследования различных состояний мозговой деятельности, не потерявшей свою актуальность. Сюда же следует отнести и исследование состояния гипноза, а так же различные измененные состояния сознания, разговор о которых в контексте православной аскетики и будет главной темой этого доклада.

Необходимо заметить, что еще на заре Перестройки на тему иррациональности было обращено внимание, но первые выводы касались различных вопросов оккультного содержания, столь популярных тогда – контакт с неким мировым разумом, медитативные состояния, гипноз и изменение сознания под влиянием токсических средств, т.е. наркотиков. К сожалению, до сих пор некоторые ныне здравствующие философы отстаивают идею наличия некоторого материального носителя информации, настроившись на волну которого можно черпать идеи напрямую, из корня знаний. Допуская, что в некотором аллегорическом смысле, подобное допустимо в качестве библейского древа познания добра и зла, приходится напомнить, что случилось с теми, кто вкусил его плодов. Мне же, как физику, эта идея кажется знаменательно похожей на идеи других «носителей», коими были эфир и теплород. То есть, любой носитель информации – это артефакт, создание рук человеческих. Ибо не существует мыслящей вселенной, которая является средой для записи некоторого высшего знания.

Есть еще один аспект иррациональности, бросающийся в глаза. Сколь непознаваема в полноте своей личность человека, столь неизбежно мы сталкиваемся с невозможностью вербализовать, перевести на понятийный язык ее бытие, столь неизбежен ее иррациональный характер, лежащий за пределами наших рациональных возможностей. Есть некоторая искусственность в самой психологии познания, как и в психологии вообще, обрекающая эти интересные и важные гуманитарные занятия на построение ходульных механизмов, тщетно пытающихся смоделировать бытие человеческого духа.

Мы рассмотрим лишь одну очень специфическую проблему, связанную с познанием и ее иррациональной, а точнее ненаучной компонентой. Чем же обусловлено внимание к этой теме. Прежде всего, целым рядом факторов. Первый фактор, это статус науки, как общественно-значимого института, и сопутствующая этому процессу ее фетишизация. Как отмечал в свое время Г. Рейхенбах: «Бесспорные успехи науки в познании объективной действительности и овладения ее законами привели к распространению сциентизма,  для  которого, вера в науку в значительной мере  заменила веру  в  Бога[2]. И действительно, идейные баталии между некоторыми современными атеистами, считающими науку набором безошибочных аксиом-истин, и христианами напоминают межрелигиозные дискуссии, в которых первые поклоняются науке, а вторые Богу. Ложное противопоставление науки и религии принимает иногда устойчивый характер, при этом наукопоклонники демонстрируют в своих высказываниях явные черты религиозного фанатизма. И вот тут и приходится вспоминать о тех кризисных чертах, которые демонстрирует современный рационализм и наука в частности. Это делается целью ниспровержения идола науки. И я верю, что ученые-христиане, помнящие заповедь «не сотвори себе кумира», никогда не сопротивлялись устранению подобного идолопоклонства.

Напомним, в чем же состоит этот кризис. Прежде всего, кризис рационализма коснулся логических основ гносеологии. Еще со времен Дэвида Юма перед эмпирической наукой стояла проблема индукции, согласно которой любые экспериментальные данные есть частный результат, и он не может быть распространен на общие категории высказываний, без потерь для логической строгости. То есть, из цепочки экспериментов  a(1), a(2), a(3),… a(n),… не следует, что результат будет неизменным до бесконечности. Попперовская попытка заменить принцип верификации, принципом фальсификации резко сужает горизонт научного наблюдения, т.к. не все наблюдаемое в природе можно фальсифицировать. А принципиальная фальсифицируемость вообще выводит вопрос об истине за пределы научного знания, так как истина не может быть фальсифицируема. Впрочем, Поппер и не скрывал свое пренебрежение к «неоспоримым фактам».

Следующим важным этапом кризиса научного сознания была «Критика чистого разума» Канта. Здесь можно возразить, что Кант просто провел границу между наукой и метафизикой, но проведение этой границы стало для многих скептиков поводом утверждать, что всякая метафизика – есть спекуляция, а значит, спекулятивны и любые религиозные системы[3]. Именно из этого соображения развивается логический позитивизм, главной задачей которого было очистить сознание от всяких спекулятивных идей, и окончательно уничтожить метафизику. С точки зрения логического позитивизма – мысль, и научная мысль в том числе – это текст. И вот этот текст, то есть содержание человеческого сознания, должно быть очищено от всяческой метафизики, от нравственности, от религии, от чувства, от всего, что нельзя подвести под законы математической логики. Один из известных философов науки сравнивает логический позитивизм с казематом, настолько душным и убогим становится мир, построенный на жестких логических основаниях. Но такова плата за строгую логику научного мышления. И это плата не единственная. Дело в том, что с точки зрения позитивизма мы имеем дело не с объектом и его атрибутами, а с языком, т.е. некоторой системой терминов и обозначений. Происходит отделение «вещей в себе» от их научных представлений. И эта пропасть в рамках формальной логики непреодолима никак. Требуется нечто иррациональное, некоторое допущение «жизни, живущей среди формул», нужна некая конвенция, некое молчаливое согласие научного общества, чтобы поставить знак равенства между термином и фактом, который этот термин описывает. Именно в рамках такой конвенции, Альфред Тарский создает свою знаменитую теорию истины. Ибо для Тарского истина это и есть соответствие фактам. Те, кто знаком с современной теорией истины, весьма отягощенной сложным математическим аппаратом, базирующейся на трудах Тарского, понимает, что это всего лишь самостоятельная часть математической логики, и к поискам Истины «с большой буквы» уже не имеет значения.

Современная философия науки, подобно А. Тарскому во главу угла тоже ставит факт. Но обратимся к простым примерам. Предположим, умер человек. Да, это факт, но с констатацией истинности этого факта навсегда закрыт вопрос, а что такое жизнь и что такое смерть. Ибо истинность обладает свойством окончательности. И тогда ускользает от нас мистическое, но вместе с тем абсолютное, значение Воскресения Христова. Или другой факт: мы можем сказать, что динозавры вымерли, и при этом не понимать, что такое эволюция и каковы ее закономерности. Жесткая логичность порождает настоящую борьбу с разумом, ибо разуму свойственна Богом данная свобода, и в первую очередь свобода интерпретации. Иначе говоря, нам необходимо, отказавшись от «голой» фактологии, признать, что всякая интерпретация вовлекает личность и с тем непременно порождает метафизику. А всякая метафизика методами чистой науки, т.е. с использованием только методов математической физики не описывается.

Не меньшее значение в кризисе рационалистического понимания мира играет научная революция ХХ века. Вольно или невольно, но наша логика, наш рационализм базируется на той системе восприятия мира, с его зрительными образами пространства, с его ощущением времени, как некоторой длительности, с его казуальностью, которая тоже с проблемой времени связана, с логикой последовательности событий. Все это в современной науке разрушено. Логические эксперименты с «кошкой Шредингера», парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена ставят под вопрос традиционный смысл причинно-следственных связей. Сама реальность превращается лишь в видимость ее. Действительно, что есть эта стена, как не набор элементарных частиц, каждая из которых является лишь волной вероятности в бесконечномерном фазовом пространстве. Что это? Мир ли это, или тонко организованная фикция. Потому не удивительно, что один из творцов квантовой механики Э.Шредингер стал исповедовать иллюзорность видимого мира, а человека, в том числе и самого себя, некоторой флуктуацией Мирового Единого, являющегося и Мировым Я, и средой этих самых волн вероятности[4]. В похожем направлении развивались взгляды и другого известного ученого Дэвида Бома[5]. Наши взгляды на мир уже давно не отражают того, как мы его видим и чувствуем, они просто являются интерпретацией теоретических выкладок абстрактной алгебры и функционального анализа. Мы вышли на такой уровень, когда интуиция уже с трудом подсказывает нам, что правильно, а что нет, и когда среди одновременно существующих моделей фундаментальных взаимодействий лишь частные симпатии и антипатии решают, что сейчас предпочитает научный мир. Возникает некоторая научная «мода» на те или иные теории. Наука все чаще подчиняется некоторому коллективному субъективизму, а это скользкий путь, не гарантирующий достижения достоверного результата.

Существенной особенностью нашего времени является вариативность познавательных парадигм, как следствие выхода человека за пределы традиционного логического поля. Мы можем, выражаясь в терминах геометрии наблюдать воочию ковариантные миры, описываемые разными уравнениями, но имеющими в качестве прообраза один и тот же мир – тот, в котором мы живем. И тут иногда возникает совершенно ужасная мысль: а вдруг то ковариантное описание мира, которым пользуемся со времен возникновения современной европейской науки – не вполне корректно, и требуется переписать все научное наследие человечества. В какой мере мы зависимы от самого научного процесса, а не от истины… Эта мысль кажется на первый взгляд безумной, но она имеет право на существование, и вероятность ее отлична от нуля.

И вот тут, когда от фетиша науки, кажется, не осталось ничего, возникает главный вопрос, который напрашивается сам собой: Хорошо! Наука не совершенна. А что можно предложить кроме нее и ее методов?

Вопрос этот необычайно сложен, прежде всего, в том аспекте, что к предмету науки, т.е. окружающему миру, трудно что либо приложить, кроме мозгов и экспериментальных установок. То есть, уже описанного рационализма и эмпирики. Но если расширить область определения гносеологических методов, то возможно разглядеть некоторые иррациональные формы опыта, которые нельзя обозначать как альтернативные, но необходимо считать их имеющими важное значение.

Прежде всего, это философский опыт, ибо он хорошо известен и изложен. Для нас наибольший интерес представляют А. Бергсон и Н.О. Лосский, т.к. они относятся к философам интуитивистам, то есть признают роль интуиции, и значит иррациональной компоненты весьма существенной в процессе познания. Для Бергсона, как и для других представителей философии жизни, познание связано с переживанием. Материальный мир и его законы Бергсон соотносит с деятельностью разума, а собственно жизнь человеческого Я сопряжено с другим свойством субъекта -  с интуицией. Ни объяснить интуицию, ни описать невозможно, остается только путем художественных и ассоциативных связей вызвать у людей подобные интуиции и подобные переживания. Интуитивизм Лосского, по признанию самого философа, отличается от Бергсоновского. Для него макрокосм и микрокосм суть органические целые, имеющие между собой взаимнооднозначную связь, которую Лосский называет гносеологической координацией. Лосский разделяет идеальное бытие и реальное бытие, приписывая последнему пространственно-временные характеристики, и указывая на отсутствие оных в первом. При этом реальное бытие получает свой систематический характер только на основе идеального бытия. Таким образом, мы имеем гносеологический аналог Антропного принципа. Кроме этого существует третий вид бытия - металогическое бытие, к которому не применимы основные диалектические законы. Таким Бытием обладает Бог. Идеальное бытие познается интеллектуальной интуицией, а металогическое – интуицией мистической[6]. Прежде чем закончить краткий экскурс в гносеологию интуитивизма, необходимо заметить, что Н.О. Лосский был одним из самых любимых философов митрополита Вениамина (Федченкова), одного из наиболее глубоких духовных писателей и иерархов ХХ века.

Теперь обратимся к иррациональному религиозному опыту.

Религия очень глубоко проникнута иррационализмом. По словам диакона Андрея Кураева «Нет ни одного человека, который бы пришел к Богу через дедуктивный метод». Но именно дедукция и является основным методом религиозного познания. В религии нет проблемы дедукции, ибо большую часть своих представлений она получает в виде откровения. Почему большую, а не всю? Да потому, что разум человеческий строгим цензором стоит на страже наших убеждений, и многое для него не приемлемо не только по внутреннему чувству, но и по вполне рациональным соображениям. Так что есть православные христиане, для которых логика играла не последнюю роль в выборе веры. Но речь сегодня пойдет о противоположных явлениях – иррациональном познании Бога, том, что Н.О. Лосский называет мистической интуицией. Отбросив по определенным догматическим признакам представителям нехристианских религий, а так же мистиков Западной Европы, таких как, М. Экхарта, Я. Беме или Сведенборга, мы обратимся к тем проявлениям мистических интуиций, которые занимают прочное место в жизни и сознании Православной Церкви.

В Церкви с древних времен существует харизматическое служение,  т.е. служение, выраженное в прямых манифестациях Святого Духа,  имеющее и гносеологическое проявление. Наиболее ярко мистическое знание открывается в служении пророков, юродивых и старцев. Прежде всего, мы отметим некоторые общие черты перечисленных религиозных типов. Так следы юродства, можно отметить и у ряда пророков,  и у некоторых старцев. Осия взял в жены блудницу, Иеремия ходил с ярмом на шее, Исаия ходил голый. Существуют и другие примеры так называемого дивиантного поведения Божиих людей. В одних случаях дурашливость пророков вызвана необходимостью эпатировать публику, чтобы привлечь внимание, в других само поведение отображает характер грядущих бедствий. Юродствовали и некоторые из старцев, например преподобный Нектарий Оптинский, ходивший в одном сапоге и одном ботинке. А разве не мягкая форма юродства - постоянные прибаутки преподобного Амвросия?

Пророки - это не только ветхозаветные провозвестники воли Бога, но и раннехристианский харизматический чин, упоминанемый апостолом Павлом при перечислении духовных даров, присутствующих в Церкви. «И овых убо положи Бог в Церкви первее апостолов, второе пророков, третие учителей (1 Кор. 12, 28). Обращает на себя внимание и то, что учительство тоже названо Апостолом среди особых харизматических даров. Пророки, не имея административных полномочий, играли огромную роль в богослужебной практике и назидании верующих, и имели авторитет часто превышающий авторитет епископа[7]. Сразу вспоминается случай с приездом архиерея в Оптину, во дни преподобного Льва. Увидев старца, толпа богомольцев отхлынула от епископа и бросилась к преподобному Льву, за что последний тут же получил выговор от архиерея. Пророки, в отличие от другого харизматического чина – апостольского - имели право на постоянное пребывание в одном и том же населенном пункте, но обязанность вести нестяжательную жизнь они обязаны были соблюдать строго. Документ начала 2 в. н.э. «Дидахэ» строго наставляет: «Если пророк говорит «дайте мне денег или чего иного», не слушайте его». Состояние пророчества – это состояние исступления. В сочетании с нищетой служение пророка представляется весьма нелегким. Не удивительно, что с ослаблением эсхатологической напряженности в жизни христианских общин, служение пророков в Церкви сходит на нет. Но харизматическое служение в Церкви продолжается в лице старцев и особенно юродивых.

Юродивых следует делить на произвольных, добровольно принявших на себя личину безумия, и природных, т.е. имеющих естественные увечья. Мы будем говорить большей частью о произвольных, т.е. классических юродивых. Обычный человек воспринимает в свою душевную канву определенную модель поведения. С одной стороны, это незаметно закрепощает человека, с другой стороны, дает ему ощущение защиты общественного мнения. Юродивый выходит за пределы общественных стандартов. При этом, это вовсе не хулиганство, это, по выражению С.А. Иванова, «Парадоксальная святость»[8]. Произвольное юродство - это добровольное снятие внутренней поведенческой матрицы, сковывающей сознание человека. Мы не можем допросить конкретного юродивого, или провести без потерь эксперимент, ибо тайны Божии не открываются по просьбе ученых, но полагаем, что внутренне состояние юродивого включает в себя стохастическое движение мысли, а возможно и всего тройственного человека, т.е. и души, и духа. Насколько это похоже на медитативный тренинг? Думается, что не очень. И вот почему. Во-первых, христианская мотивация, в которой доминируют идеи кенозиса, т.е. самоумаления прямо противоположны цели йоги, т.е. самосовершенствования, посредством гармонизации внутреннего состояния,  т.е. частная форма эгоизма. Во-вторых, условия медитации -  комфорт, уют, тишина. Условия юродивого максимально экстремальны – холод, вериги, и суровая аскеза. Свидетельство из жизни юродивых прошлого и наших дней говорят об особом психофизическом состоянии подвижника. Под ним нагревается земля, он излучает огромное количество энергии. Важно, что эти случаи зарегистрированы не только в легендарной древности, например в житии блаженного Андрея Христа ради юродивого, но и современной  подвижницы схимонахини Мария Матукасовой, скончавшейся несколько лет назад. Путь юродивого, путь добровольного безумца, разрушающего стереотипы обыденности, часто оказывается участью человеческого гения. Иногда это расплата за гениальность, и не здесь ли скрывается подлинный секрет науки, ибо она, как самореволюционизирующая структура вербует в свои ряды в первую очередь таких чудаков, которые умеют смотреть на мир иначе, чем все? В этом возможно скрыт секрет любого творчества – ибо настоящий творец выходит за пределы наличной данности[9].

Несколько слов о природных юродивых. Наиболее ярким примером природной юродивой является праведная Матрона Московская. Слепота, поразившая ее с детства, стала для нее Богом данным затвором, скрыв от нее многое видимое, и открыв ей многое невидимое. Ресурсы ее организма, прежде всего духовные ресурсы, ранее скрытые, были инициированы не столько слепотой, сколько особым действием свыше. Это очевидно, ведь не всякий калека – святой и чудотворец. Необходимо отметить, что чудеса и особые духовные озарения не являются исключительным даром юродивых. И тем не менее, известны случаи, когда подвижники принимали юродство, именно для того чтобы получить особое Божественное знание. Таков преподобный Савва Новый, византийский святой 14-го века, принявший юродство с такой целью, хотя позже и снявший его[10].

Теперь несколько слов о старчестве. Старчество происходит из древней монашеской практики духовного окормления у опытных отцов, зародившееся в Египте вмести с первыми монастырями. Ныне, старчеством считается исключительно благодатный дар Божий, не зависящий от личных усилий человека. То есть старчество нельзя приобрести путем особых упражнений. Но Бог наш умоляем, и потому, если подвижник упражняется в молитве, борется с помыслами и преуспевает в добродетелях, то Бог дает таким дар. И именно дар. При этом старцев может быть сравнительно немного, ибо старчество есть манифестация Святого Духа, подаваемая многим жаждущим твердости в вере. Иррационального знания старца те же, что и у юродивого. Старец может обличить тайный грех, поведает факты биографии, увидит внутренние болезни и подскажет способы их лечения. Но главный дар старца – рассуждение. Там, где человек путается в трех соснах своих внутренних недоразумений, старец легко укажет простой путь.

Можно подвести некоторые выводы.

В изучении научного (рационального) и религиозного (иррационального) методов познания мы в который раз обнаруживаем, что они не исключают, а дополняют друг друга. Способны ли интуитивный и харизматический пути помочь ученому? В исключительных случаях это возможно, но будет ли это панацеей от наших научных проблем? Конечно, нет. Мы должны помнить, что иррациональный путь является важным, а главное «неукорительным» путем. С другой стороны, спросим себя, есть ли у нас возможность всех калек и инвалидов сделать глашатаями Божественной истины? И снова – нет, ибо прикосновение к Божественной тайне – это очень редкое чудо, - и как всякое чудо, кажущееся выходящим за пределы причинно-следственных связей, оно имеет в себе основой целесообразность. А цели Бога, знает только сам Бог.

P.S.: По поводу связи старчества и юродства у И.К. Смолича (с. 422): «Старец Леонид был строг со своими учениками, но он любил так же с ними и пошутить, употреблял народные поговорки и пословицы в своей речи. Этим отличался он от других старцев. Было что-то в его старчестве от юродства, что особенно нравилось народу. Такое юродство один русский исследователь характеризует следующим образом: «Нельзя понять старчества без понимания русского юродства, с которым старчество находилось в тесном родстве, даже в том случае, если старцы не были юродивыми».

Настоятель храма протоиерей Георгий Белодуров